На предыдущей неделе дважды проводил архивный поиск участников Первой мировой войны пострадавших от газовых атак и вдогонку была регресс сессия для выяснения причин возникновения у человека панических атака в магазине, больнице или любом ином здании или помещении. При погружении выяснилось, что триггером для паники был запах хлора, а далее была найдена исходная ситуация времён первой мировой…
И вспомнилась мне книга Ди Берга «Отголоски прошлого. Последствия газовых атак 1915». Приведу несколько выдержек из данного произведения.
Опыт передаётся не только через непосредственное общение представителей разных поколений, но и несколько скрыто, в виде непонятных страхов, странных реакций на, казалось бы, привычное. Просто стоит быть более внимательными к этим состояниям. Несколько вопросов, и вот перед нами судьба одного из его предков, прошедшего Первую Мировую войну.
14 апреля 1915 года у деревни Лангемарк французские подразделения захватили в плен немецкого солдата. Во время обыска у него обнаружили небольшую марлевую сумочку, наполненную одинаковыми лоскутами хлопчатобумажной ткани и флакон с бесцветной жидкостью. Это было так похоже на перевязочный пакет, что на него вначале не обратили никакого внимания. Однако, сам пленный заявил на допросе, что сумочка – это специальное средство защиты от нового «сокрушительного» оружия, которое немецкое командование планирует применить на этом участке фронта. На вопрос о том, что это за оружие, солдат ответил, что не имеет понятия, но вроде бы оно запрятано в баллонах, которые зарыты на ничейной земле между линиями окопов. Для защиты от него надо намочить лоскут жидкостью из флакона и приложить ко рту и носу.
Французское командование сочло рассказ солдата бредом сумасшедшего и не придало ему значения. Однако, о таинственных баллонах начали сообщать и другие пленные немцы, захваченные на соседних участках фронта.
22 апреля в 17 часов началась ужасная бомбардировка города Ипра тяжёлыми гаубицами. Сначала некоторые французские офицеры, слышавшие стрельбу, подумали, что недавно прибывшая Алжирская дивизия «расстреляла сама себя», но те, кто был на удобных для наблюдения пунктах видели два любопытных зеленовато-жёлтых облака на земле, по другую сторону Лангемарка на фронте германских линий. Распространяясь в сторону, эти газовые облака поднялись кверху и, продвигаемые вперёд лёгким ветром, становились голубовато-белым туманом, таким, какой можно видеть над мокрым лугом в морозную ночь. Позади тумана противник, под гром своего ураганного огня, продвигался вперёд.
Как утверждали свидетели, многие французские солдаты с интересом наблюдали за приближением к их позициям этого «причудливого цветного тумана», но не придавали ему никакого значения.
Наконец, французские воины почувствовали резкий запах. У них защипало в носу, глаза резало как от едкого дыма. Туман сжимал горло, жёг огнём грудь, выворачивал наизнанку. Не помня себя от ужаса, французы бросали оружие, и пытались убежать подальше. Тот, кто медлил, или падал, больше уже не поднимался.
За полосой тумана двигались шеренги немецких солдат, но воевать им было не с кем. Те из французов, кто не смог убежать, лежали мёртвыми. Газ выжег им глаза и лёгкие. Меньше чем за 45 минут погибли 5 тысяч французов и ещё 10 тысяч не могли продолжать бой. Их эвакуируют, но большинство также не выживет.
Для самих немцев такой эффект оказался тоже неожиданным. Их генералы относились к затее с «туманом», как к забаве учёных, и даже не готовились к широкомасштабному наступлению. И когда у противника просто исчезла оборона, в брешь идти было тоже некому. Малочисленные силы немцев, конечно, заняли позиции, но развить наступление не смогли.
Уже к вечеру 22 апреля 1915 года стало ясно, что на поле боя появился новый вид оружия, превышающий по силе все известные средства уничтожения. К малоизвестному городку Ипр бросились химики большинства развитых стран мира, и уже через день было установлено, что новое химическое оружие – удушливый газ хлор.
В погоне за решающим успехом враг не останавливался перед нарушением законов и обычаев войны, широко пустив в дело отравляющие газы. Впервые в войне немцы применили химические снаряды на русском фронте ещё в январе 1915 г.
В апреле 1915 г. германское командование применило на Западном фронте отравляющие газы — новое оружие массового истребления. Газ хлор был выпущен из баллонов. Ветер понёс тяжёлое зеленовато-жёлтое облако, стлавшееся по самой земле, в сторону траншей англо-французских войск. Люди, не подозревавшие об опасности, вдруг были окутаны смертоносным облаком и стали задыхаться.
За несколько минут 15 тыс. английских и французских солдат вышли из строя, из них 5 тыс. погибли. Через две недели немцы предприняли газовую атаку и против русских войск. Командующие русскими армиями поставили вопрос о контрмерах.
В начале марта Ставка ответила: «Верховный Главнокомандующий относится к употреблению (химических) снарядов отрицательно». Положение изменилось к началу лета 1915 г. В апреле и мае получили известия о немецких газобаллонных атаках хлором на Западном фронте – в районе Ипра, где погибло 5 тыс. человек и на участке 2-й русской армии, в результате которой умерло свыше тысячи отравленных.
В начале июня Ставка обратилась к военному министру: «Верховный Главнокомандующий признает, что, ввиду полной неразборчивости нашего противника в средствах борьбы, единственной мерой воздействия на него является применение и нашей стороной всех средств, употребляемых противником». Хотя последствия газовых атак невероятно преувеличивались, нельзя было допустить, чтобы войска угнетались оружием, которое было только у врага.
Изобретя боевые газы, немцы добавили ещё одно измерение в ужасе Мировой войны. Вскоре союзники наверстали упущенное, и немцы тоже смогли испытать на себе, что такое газовая атака. Французы начали использовать снаряды с ОВ в 1916 году, англичане тоже решились на ограниченное использование газов на последних стадиях битвы на Сомме. К 1917 году немецкие солдаты регулярно подвергались газовым атакам, проводимым англичанами в качестве ответного удара. 19 марта 1918 года подобной атаке был подвергнут городок Сент-Квентин. В тот день в город как раз прибыли свежие немецкие части, предназначенные для наступления. В 10 вечера англичане обрушили на город 3000 снарядов с хлором — дома были окутаны густым зелёным облаком. Противогазы не помогали — концентрация газа была слишком высокой. Когда на следующее утро в город прибыло дальнейшее пополнение, солдатам представились улицы, усеянные людьми, выкашливающих вместе с кровью остатки своих лёгких.
В 1915 году мир с восхищением взирал на оборону Осовца, небольшой русской крепости в 23,5 км от тогдашней Восточной Пруссии.
6 августа 1915-го стало для защитников Осовца черным днём: для уничтожения гарнизона немцы применили упомянутые отравляющие газы. Газовую атаку они готовили тщательно, терпеливо выжидая нужного ветра. Развернули 30 газовых батарей, несколько тысяч баллонов. 6 августа в 4 утра на русские позиции потёк темно-зелёный туман смеси хлора с бромом, достигший их за 5-10 минут. Газовая волна 12-15 метров в высоту и шириной 8 км проникла на глубину до 20 км. Противогазов у защитников крепости не было.
«Все живое на открытом воздухе на плацдарме крепости было отравлено насмерть, – вспоминал участник обороны. – Вся зелень в крепости и в ближайшем районе по пути движения газов была уничтожена, листья на деревьях пожелтели, свернулись и опали, трава почернела и легла на землю, лепестки цветов облетели. Все медные предметы на плацдарме крепости – части орудий и снарядов, умывальники, баки и прочее – покрылись толстым зелёным слоем окиси хлора; предметы продовольствия, хранящиеся без герметической укупорки – мясо, масло, сало, овощи, оказались отравленными и непригодными для употребления».
«Полуотравленные брели назад, – это уже другой автор, – и, томимые жаждой, нагибались к источникам воды, но тут на низких местах газы задерживались, и вторичное отравление вело к смерти».
Германская артиллерия вновь открыла массированный огонь, вслед за огневым валом и газовым облаком на штурм русских передовых позиций двинулись 14 батальонов ландвера – а это не менее семи тысяч пехотинцев. На передовой после газовой атаки в живых оставалось едва ли больше сотни защитников. Обречённая крепость, казалось, уже была в немецких руках. Но когда германские цепи приблизились к окопам, из густо-зелёного хлорного тумана на них обрушилась… контратакующая русская пехота. Зрелище было ужасающим: бойцы шли в штыковую с лицами, обмотанными тряпками, сотрясаясь от жуткого кашля, буквально выплёвывая куски лёгких на окровавленные гимнастёрки. Батареи крепостной артиллерии, несмотря на большие потери в людях отравленными, открыли стрельбу, и скоро огонь девяти тяжёлых и двух лёгких батарей замедлил наступление 18-го ландверного полка и отрезал общий резерв (75-й ландверный полк) от позиции. Начальник 2-го отдела обороны выслал с Заречной позиции для контратаки 8, 13 и 14-ю роты 226-го Землянского полка. 13 и 8-я роты, потеряв до 50 % отравленными, развернулись по обе стороны железной дороги и начали наступление; 13-я рота, встретив части 18-го ландверного полка, с криком «ура» бросилась в штыки. Это были остатки 13-й роты 226-го пехотного Землянского полка, чуть больше 60 человек. Но они ввергли противника в такой ужас, что германские пехотинцы, не приняв боя, ринулись назад, затаптывая друг друга и повисая на собственных проволочных заграждениях. Что такого увидели семь тысяч немцев? Если бы эти 60 человек стреляли — и пусть даже стреляли чертовски метко, а не как отравленные умирающие полулюди, — то их бы даже не заметили. Но эти 60 человек просто встали, шатаясь, каждый сам по себе, и молча пошли в штыковую атаку. И семь тысяч немцев побежали. Злых людей немцы не испугались бы, осатанение на войне — дело обычное. И побежали они не как трусы, но как люди, увидавшие перед собой то, что живому человеку видеть не положено. Мёртвых людей. Мёртвых полуразложившихся людей, которые шли их убивать, в полный рост, через пули в упор. Торопились, падали, все равно ползли, и видно было, что они очень рады тебя видеть и очень хотят тебя убить. И действительно стали убивать. А когда немцы убежали, они умерли…
Крепость немецкие войска больше не штурмовали…
И по ним с окутанных хлорными клубами русских батарей стала бить, казалось, уже погибшая артиллерия. Несколько десятков полуживых русских бойцов обратили в бегство три германских пехотных полка! Ничего подобного мировое военное искусство не знало. Это сражение войдёт в историю как «атака мертвецов» …
Эта атака «мертвецов», как передаёт очевидец боя, настолько поразила немцев, что они не приняли боя и бросились назад, много немцев погибло на проволочных сетях перед второй линией окопов от огня крепостной артиллерии. Сосредоточенный огонь крепостной артиллерии по окопам первой линии был настолько силён, что немцы не приняли атаки и спешно отступили.
Химическая война невозможна без защитных средств у своих войск. В русской армии имелись полученные от перебежчиков сведения о подготовки газовой атаки, но они остались без внимания и не были доведены до войск. Между тем, командование знало о результатах атаки у Ипра и даже заказало противогазы в Москве. По иронии судьбы противогазы были доставлены вечером, после атаки…
Следует заметить, что применение боевых газов на войска действовали двояко:
На физическое состояние военнослужащих. Серьёзные поражения лёгких и глаз – типичны для жертв газовых атак. Как правило, практически все ветераны Первой мировой войны, поражённые ипритом, погибли в последующие десятилетия с диагнозами «хронические бронхопневмонии», «пневмосклероз» и «опухоли лёгких».
Деморализующе. Бессмысленная жестокость противника вкупе с неподготовленностью войск к химической атаке, очевидно, приводили к изменению отношения к происходящему. И, не смотря на беззаветный героизм русских воинов у Осовца, воюющие, очевидно, осознавали собственную обречённость.
По самым приблизительным подсчётам, от газовых атак в Первую Мировую пострадало свыше миллиона человек, из них 85000 умерло сразу именно из-за отравления газом. Например, в России погибло (приблизительно) 50000 человек, в Германии — 10000, во Франции и Англии — по 8000.
ПТСР у пострадавших в газовых атаках был специфичный. Сначала сотни, потом тысячи, потом сотни тысяч становились инвалидами, не потеряв ни единой капли крови. Парализованные, слепые, глухие, немые, страдавшие тиком и тремором чередой шли через кабинеты психиатров. Врачи сначала считали, что у солдат слепота вызвана не газом, а истерией.
Психиатры пришли к выводу, что бесконечные артиллерийские бомбардировки, взрывы бомб, мин и гранат приводят к незаметным повреждениям головного мозга и нервных окончаний. Это объяснение охотно было принято военными властями и врачами, которым приятно было сознавать, что солдаты страдают от невидимых ран, а вовсе не от слабости нервов.
Но психиатры не находили симптомов, свидетельствовавших о последствиях обстрелов. Некоторые пациенты заболевали, хотя они находились далеко от линии фронта, в тылу. Это наталкивало на мысль, что причина этих заболеваний — психологическая проблема.
Медицина того времени исходила из того, что глухота, слепота, паралич — это не следствия нервной болезни, а моральная слабость. Если пациент возбуждён и излишне эмоционален, то это истерия. Если подавлен и инертен, то это неврастения.
Неврастения считалась чем-то презираемым и ставилась в один ряд с декадансом, и эмансипацией женщин. Истерией врачи объясняли все болезни, которые не удавалось объяснить органическими причинами. Солдаты, которым ставили диагноз «истерия», рассматривались как неполноценные существа с негодной нервной системой и дегенеративными мозгами.
К концу войны военные госпитали были перегружены, поэтому военное министерство открыло отдельные лазареты для нервнобольных. Они, по политическим и медицинским соображениям, располагались в сельской местности. Лечение считалось более эффективным вдали от шума и огней больших городов, которые сами по себе считались причиной неврозов. К тому же власти хотели отделить психических больных, чтобы помешать распространению симптомов истерии.
Для пациентов это означало, что они не могут увидеть родных, которым не под силу или не по карману было приехать за тридевять земель. Это лишь ухудшало их психологическое состояние. Но врачи настаивали, что одиночество больного им только на пользу и будет способствовать излечению: «Симпатии и сочувствие со стороны гражданских лиц только усилит симптомы истерии».
Врачам не хотелось, чтобы в обществе становились известны общепринятые тогда методы лечения — болезненный электрошок, долгое пребывание в холодной или горячей бане, содержание в одиночке без общения с другими людьми. Все это сделало годы Первой мировой войны самыми мрачными в истории современной психиатрии.
Психиатры сознательно создавали атмосферу террора, сравнимого с ситуацией на поле боя, надеясь выбить клин клином. Они повторяли:
— Ваши проблемы свидетельствуют лишь о нехватке воли. Вы должны сделать усилие над собой и вернуть самообладание. И вы способны сделать это всего за несколько дней.
